Эмиль Уметалиев: «Если мы знаем, где вход, значит найдем и выход»

0

— Эмиль, вы успешный бизнесмен, и все больше я замечаю вас в общественных кругах. Вы состоите в разных ассоциациях, работаете с молодежью. Как вы воспринимаете некоторую разрозненность в обществе на отдельные группы? Это касается и правительства, парламента, партий, общественных объединений. Хотя в общем-то всех волнует одно и то же — как развивается страна, куда мы движемся.

— То, что мы не видим друг друга — это тоже часть нашей эволюции и все упирается в конечном итоге в демократизацию или недемократизацию. Демократизация создает такие процедуры, когда государство начинает изучать потребности населения, особенно нижних слоев,  и принимать их в расчет. И еще быть к ним клиенто-ориентированными, обращенными к потребностям граждан, к защите прав отдельного гражданина. Или принять уродливую форму авторитарного режима, где государство подчиняет себе население, заставляет их быть послушным и игнорирует все что с ним происходит. А гражданское общество развивается там, где эти процедуры есть и там, где власть имеет волю с ним сотрудничать.

— Процедуры были заложены еще в 90-х, на заре демократии в Кыргызстане были приняты законы для развития свободы слова, создания общественных объединений, мирных собраний. Сейчас идет их полное игнорирование государством и общество существует само по себе, не вовлекаясь в программы развития, в диалог, для разрешения существующих проблем.

— Процесс неоднозначный. Какие-то структуры готовы сотрудничать, но именно сейчас, вы правы, по воле правительства, идет очевидное игнорирование по примеру российской политики. Но есть другая часть жизни, где выросшие после 1990 года, не по-советски ориентированные слои общества развиваются и возникают не подконтрольные правительству самообразования и само-инициативы. Здесь есть две крайности, либо они будут деструктивны, либо они будут граждански-ориентированные. Если бы во власти были компетентные люди, они бы попытались, несмотря на свою корысть, исключить деструктивные новообразования и использовать их хотя бы для своей корысти.

— Что касается партнерства государства с бизнесом, то здесь были свои зачатки сотрудничества, но бизнес всегда был ориентирован на правительство, лоббируя свои интересы, поскольку все разрешительные функции у власти. Но и здесь сегодня не наблюдается какой-то активности. Правительство действует без учета интересов бизнеса. Взять хотя бы вхождение в Таможенный союз.

— Влияние российской политики проникает во все сферы нашей жизни. И поскольку в России это было проигнорировано и ранее, то унификация законов и политической жизни с российской действительностью, отодвигает нас тоже на несколько шагов назад. Но мы пока не упали на уровень России.

— Тогда есть ли понимание бизнес среды, что их права нарушаются и в первую очередь на частную собственность. И что они должны сотрудничать с правозащитными организациями в защите, в целом, прав и свобод граждан? Есть ли какое-то сближение на этом уровне?

—  Конечно. И этот процесс пошел. Когда мы развивали сотрудничество со странами западной демократии, это строилось на уровне институтов, они не могли вмешиваться в наши внутренние дела и решать за нас наши задачи. А теперь это наша компетенция и наша воля, набравшись знаний и опыта, самим научиться объединяться, консолидироваться и координировать наши гражданские потребности. И это время настало, и среди предпринимателей есть круги, которые сделали первый шаг в сторону гражданских организаций. Правда были и такие предприниматели, которые хотели обернуть связь с гражданским обществом в свою выгоду, есть те, кто осторожничает, опасается репрессий, но я бы сказал, что есть предприниматели, которые в своем гражданском сознании набираются смелости для того, чтобы сотрудничать со всеми кругами, в том числе с правозащитниками. Пока на человеческом уровне они контактируют с отдельными личностями, понимают их миссию и деятельность, но это еще не выстроено
функционально.

Хороший пример, когда бизнесы и гражданские активисты вместе оппонировали власти на тему вхождения в Таможенный союз. И особенно это происходило в группах социальных сетей. Акций пока не было, потому что российский опыт демонстрирует, как с подобными акциями и участниками расправляются.

Я с 2010 года яркий противник вхождения в Таможенный союз, при этом не оголтелый радикал, а оппонент, потому что уверен не только в отрицательных эффектах этого, но и вижу, что этот процесс обратим. Как говорится, если мы знаем где вход, то обязательно увидим, где выход. И нельзя считать, что это не имеет альтернативы. Все может поменяться и скорее всего поменяется. Дай Бог, чтобы это были мягкие процессы. Но выход мы должны помнить. И видеть разные окна, через которые можем диверсифицировать экономику даже в имеющихся рамках. Вот это наша задача. То есть не обрекать себя на закрытость, а видеть просветы, видеть выход. В этом наша конкурентоспособность и наше будущее.

— А вообще бизнес сегодня чувствует, что он востребован, чтобы предлагать антикризисные меры? За последнее время я не слышала о каких-то круглых столах, форумах, выработки каких-то идей совместно с правительством.

— Раньше это происходило с участием правительства, поэтому было слышно, а сейчас меньше инициатив со стороны правительства или международных организаций, когда на одной площадке встречаются все вместе. Это просто ушло в тень. В этом сущность выживания бизнеса. Вопрос в том насколько это могут использовать не только в интересах личного выживания или распространять, как способ выживания большего радиуса общества. И совместно с государством. Сегодня пока диалог с государством нарушен относительно нашего имевшегося опыта, вопрос только насколько мы восстановим его обратно. Но он не закрыт и не уничтожен.

— Когда мы говорим о бизнесе, то надо подразумевать несколько уровней — тяжелый, финансово емкий, он всегда в тени, сращен с правительственными кругами обоюдными интересами, и средний, малый. Здесь какова ситуация?

— Я бы упор сделал на малом бизнесе. Его основой является свобода. И вот тут бизнесмены лучше начинают понимать правозащитников, потому что свобода предпринимательства есть следствие свобод и прав человека. Если мы начнем соединять наше миропонимание, и понимать, что там, где есть свобода здоровой конкуренции, предпринимательства, торговли, открытой экономики, там, где минимизировано вмешательство государства и владение государством активами экономики, то тогда есть условия для развития малого и среднего бизнеса.

— То есть опять же бизнес должен понимать, что все эти условия сопряжены с правами человека. И до тех пор, пока не будет защиты частной собственности и защиты прав отдельного гражданина, то всех этих свобод для предпринимательства мы не создадим, не построим.

— Это и должен стать новый этап нашего национального самосознания, когда мы учимся не отдельным элементам демократии, а приближаемся к корневым вопросам, когда начинаем понимать всех участников строительства демократического гражданского общества. И это взаимопроникновение происходит на уровне идей и ценностей.

— Вообще, в развитых странах они опираются на самую главную свободу — право на частную собственность, а от нее исходят уже остальные права и свободы. В нашей же стране у бизнесменов их частная собственность отнимается оптом и в отдельности.

— Это потому, что в развитых странах право на жизнь не оспаривается. В нашем же случае право на жизнь не защищено. Абсолютно. Или не является очевидностью. Ответ, почему мы оказались в такой ситуации лежит в Моральном кодексе коммуниста, по которому управлялось государство и жило целое поколение. Во всех заповедях всех религий присутствует — «Не убий!»

Коммунистическая идеология, которая заменила собой религию и по сути превратилась в новую разновидность религии — «Не убий!» в Моральном кодексе коммунизма отсутствовало. Как государственная идеология, она разрешила себе убивать, даже совершать массовые убийства с точки зрения политической целесообразности. Жизнь защищалась, якобы, только на бытовом уровне. В этом я вижу корень всех проблем той системы и ее банкротства. И сегодня среди нас есть люди, которые говорят: ну и что, что у нас воруют, а где не воруют, ну и что, что коррупция, а что в Америке нет коррупции, ну и что, что убил, ну бывает. То есть самая крайняя форма насилия над человеком оправдывается вполне сознательными и вполне успешными гражданами, членами нашего общества. Иногда это очень богатые и влиятельные люди. Вот в этом наши проблемы. Фундаментальное право на жизнь еще не получило общественного консенсуса. Общество все еще продолжает оспаривать право на убийство. Часть общества считает, что право на убийство должно существовать.

— Ну, эта проблема исходит еще и из моральной и нравственной деградации общества, которая прогрессирует.

— Это берет начало еще с 1917 года. Если народ выжил до сих пор, прошел тысячелетие эволюционной истории, значит он имел внутренний корень гуманизма, с помощью которого выживали, даже размножались. И в разные периоды, когда политические надстройки применяли репрессии в отношении своего народа, рост приостанавливался, как в России сейчас. А есть такие страны, как, например, Южная Корея, где был всплеск — продолжительность жизнь, человеческий капитал растет. Что касается нас, то если мы до сих пор выжили, несмотря на уродливые политические надстройки, то это значит, что у нас какие-то корневые начала были и дали нам возможность выжить. Кто-то говорит, что это код Манаса, хотя и неважно как его называть, но он есть. А вот способность этим выжившим иметь качественный человеческий капитал долгожительства или большего размножения — это уже зависит от политической надстройки.

— То есть ты считаешь, что у нас еще не все потеряно?

— Не все потеряно. Если взять в сравнении с регионом, то у нас ситуация получше, потому что у нас происходила смена власти.

— Да, но эта была смена власти, а не смена элит. Ведь если следовать вашей логике, то мы пока видим только смену внутри одного и того же советско-партократического клана.

— Здесь ты права, мы не последовательны в исполнении всех демократических процедур. Наш большой плюс в том, что эти смены происходят, но как они происходят и кто доминирует в установлении этих режимов, это то, что нас отбрасывает назад. Это не полная демократия. Но независимо от их желания удерживать власть, народ вынуждает их уходить.

— А у нас есть ростки какой-то новой политической элиты?

— Конечно есть. Конкуренция и капитализм, самостоятельное сотрудничество с мировым сообществом, в первую очередь с демократическими странами, дает свои плоды. 25 лет — это немало, понятно, что нам бы хотелось большего достичь, но поскольку мы были колонией и в зоне влияния коммунистической империи, это сказывалось на скорости изменения сознания. Другие страны и народы быстрее поднялись, потому что жили в другой среде, был капитализм, защита частной собственности и где было хорошее кураторство по защите прав человека. А у нас все происходит окольными путями и тормозит этот процесс.

— А что вы скажете на то, что новое молодое поколение уезжает. Вы являетесь промоутером образовательных программ и знаете лучше, чем другие о количестве граждан, желающих уехать из Кыргызстана.

— Чем больше людей уезжает в развитые центры образования, науки, новых технологий, тем лучше для нас. Вопрос в другом, насколько мы можем создать условия для их возвращения или для привлечения иностранных мозгов. Это зависит от политической воли лидеров, которые не опасаются конкуренции и не собираются узурпировать власть. Если создастся здоровая, инвестиционно-привлекательная среда, наши молодые, образованные люди вернутся. И это будет нашим человеческим капиталом.

Беседовала Замира СЫДЫКОВА.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.